Он приходит в себя не сразу, первые несколько секунд осознавая, как смачно уебался, боясь даже выдохнуть чтобы не спровоцировать очередную вспышку раздирающей невыносимой головной боли. Разлепить глаза кажется такой же непосильной задачей как попытка оторвать себя от земли. Очередной колючий спазм безжалостно сводит мышцы, до безумия хочется снова провалиться в бессознательное, в желаемое забытие, где нет ни боли, ни мучительных мыслей, ни осознания, где именно он очнулся. Снова. Вторая попытка более удачна, с усилием опирается на локти и даже принимает вертикальное положение. Мир вокруг кружится, рассыпается на тысячи осколков, собирается и снова кружится, рассыпается, собирается… Он с хриплым стоном прижимается боком к шершавой ледяной стене, пытаясь сдержать рвотные позывы, чувствуя, как желудок выворачивается наизнанку.

Нагло напиздит, если скажет, что вот так «просыпаться» для него было в новинку. Проведя первые недели в мучительном осознании, что его отправили в ад (и это после всего, что он блять для них сделал), Адам с трудом привыкал к новой реальности, его воспаленный мозг все еще находился в плену бредовых кошмаров, не способный смириться с нахождением в пятом круге и не сумевший выдать ничего лучше,  выстраданной бессонными ночами, идеи – сдохнуть в аду и вернуться в рай.

Случайно попасть под машину, набить кому-то морду и получить пулю промеж глаз, да хоть словить передоз упоровшись самой разнообразной наркотой, коей в аду было бесстыдное разнообразие. Любой способ смерти хорош, если не противоречит правилам. Вот только он каждый ебаный раз воскрешался, собирался по частям, восставал из пепла все в том же проклятом аду. Похоже этот абсурдный ритуал с вознесением не работал должным образом… или он работал для всех, но не для него? В любом случае, затея оказалась абсолютно провальной. Бонусом ко всему на голове у него теперь вместо прекрасного сияющего ангельского нимба, торчали эти чертовы рога, никак не подходившие к его тысячелетнему имиджу, да и возродился Адам в круге гордыни, а не в сладострастном круге похоти, где бы он уж точно смог насладиться жизнью даже в аду. Но самое ужасное – ему пришлось жить в сраном отеле умалишенной фанатичной суки, любительницы розовых пони и радуги, дочки самого владыки ада. И все потому, что у него банально не было бабла найти себе хату в каком-нибудь роскошном небоскребе рядом с башней Ви.

Адам обил все пороги у величественного здания небесного посольства в аду, ночевал прямо на промозглых ступеньках в ожидании встречи. Бухал и отлетал в трипы там же после каждого отказа в аудиенции хоть с кем-нибудь из ангельских чинов. Болезненные, воспаленные фантазии рисовали абсурдные картины: там, наверху, банально не в курсе, что он возродился в круге гордыни, это просто ошибка, нелепое недоразумение, которое нужно было исправить — открыть портал и забрать его наверх. О своих выступающих демонических рогах и крыльях нихуя не вписывающихся в райский пейзаж, Адам предпочитал не думать, как и о том, что ни он, ни серафимы в душе не ебали по каким законам мироздания душа отправляется в рай или ад. Да, были общие правила, заповеди, нормы морали — это уже от людей, но точного свода указаний не было. Души принимались на небесах как должное, и никого не заботили причины их вознесения. Однако сейчас ангельские чертоги оставались глухи к его просьбам, мольбам, укорам, обвинениям и угрозам, никто из серафимов не спускался к нему, даже эта напыщенная сука Сэра похоже нисколько не интересовалась его судьбой.

Кое-как отряхнувшись и сплюнув скопившуюся кровь, осторожно, чтобы не спровоцировать новые рвотные позывы, он выползает из зловонной подворотни, где, казалось, провалялся в беспамятстве целую вечность. До места его вынужденного жительства не так далеко, но кто бы знал, как ему нестерпимо тяжело плестись до отеля рядом со всеми этими грешниками. Он задыхался от смрада их злобы, зависти, похоти, отчаяния, его мутило от отвращения не хуже, чем с похмела, но на такси налички не нашлось, как не нашлось ее вообще ни на что.

Новое здание отеля просто-таки блять сияло в неоновых лучах разноцветных вывесок, безуспешно зазывая к себе грешников, чтобы помочь им искупить прошлые грехи и открыть двери в светлое райское будущее. Нужно было посильнее ебануть по нему небесным светом, чтобы стереть с лица земли малейший след от этого строения, не оставляя никакой даже призрачной надежды на восстановление. Ну хоть постояльцев кроме самого Адама в этой абсурдной богадельне со дня истребления не прибавилось. Да и кто в своем уме будет жить там, где вместо налички нужно платить своими нервами на бесконечных сеансах добротерапии, от которых даже у самых терпеливых ангелов проснулось бы желание свалить в самые забытые дьяволом уголки преисподней.

Как же это достало.

Но видимо и этого оказалось мало. Через несколько дней после его заселения, в отель заявился сам Люцифер, и это блять реально худшее наказание какое можно было придумать. Адам, итак, не испытывавший особой радости от общения с постояльцами, теперь вовсе избегал чьего-либо присутствия, отчаянно жалея, что из его номера нет тайного выхода или хотя бы дерева под окном, чтобы по-тихому сбегать от чужих глаз. Он ощущал присутствие дьявола каждой клеткой своего тела, каждым оголенным алкоголем нервом, абсолютно не понимая — это какая-то адская магия вуду, отголоски его ангельской интуиции или просто тяжелое темное присутствие падшего в стенах этого злоебучего отеля. Немое, пронзительное напоминание ему о том, что случается с теми, кто не способен обуздать свою гордыню, заносчивость и тщеславие. Урок, который Адам должен был усвоить.

Это слишком жестоко. Оскорбительно. Несправедливо.

Время давно перевалило за полночь, и ему люто повезло, что в огромном холле новенького отеля ни души, толку от этих неудачников все равно не было. Поначалу Адам пытался разжиться халявным бухлом у демона-кота или хотя бы наличкой, но принцесска дьявола настрого запретила наливать ему алкоголь в стенах здания, о наличке и речи не было, все знали, что отдавать ему банально нечем.

В горле першит нещадно, и он готовь испить собственной крови только бы усмирить эту жажду. Высокоградусной этиловой крови. И хотя алкоголь еще не полностью выветрился, догнаться хочется просто блять на грани безумия. Медленно, постоянно спотыкаясь, путаясь в полах широкой мантии, Адам, кажется, уже третий круг нарезает по  мрачным, зловещим, пустым коридорам.

Не решаясь признать очевидное.

Он прекрасно знает где найти халявную выпивку.

Как знает и то, где именно изволит проживать владыка преисподней.

И все равно еще нарочито долго плутает, упирается в каждую, до скрежета зубов, одинаковую дверь, однако ноги сами несут его как привороженного, проклятого, одержимого к его номеру.

Это просто очевидное желание забыться в алкогольном опьянении. Отчаянная попытка убежать от реальности ада. Ничего больше.

Это необходимость. И единственный у кого сейчас можно разжиться спасительной влагой — это депрессивный тысячелетний маразматик.

Продолжая шататься, обтирать пахнущие новыми обоями стены, проклиная про себя эту сраную дыру, Адам неистово матерясь (будь рядом серафимы, попадали бы в обморок) идет наощупь пока не упирается в тяжелую массивную дверь.

Чуть не вышибает ее, резко с размаху врезаясь плечом, на полном серьезе полагая, что та будет заперта, начисто забыв что бояться Люциферу в своих владениях абсолютно некого. Никогда раньше первый не был в его номере, да и желания не было. Но сейчас ему стало интересно, как выглядит место, где повелитель ада сбрасывает с себя все ненужные, надоевшие маски и наконец становится самим собой. Резко, с громким хлопком закрывает за собой дверь и с укором разглядывает спину Люцифера, склонившегося над столом и даже не вздрогнувшего при его внезапном появлении.

Ебучий пидорас.

Как же тянет в этом гнетущем безмолвии разъебать его идеальное фарфоровое лицо.

Все это фальшивое спокойствие дико раздражает. Как будто ждал. Как будто не удивлен его появлению. В полумраке комнаты ни черта не видно, но Адам готов поклясться небесами, что в тот момент, когда он возник на пороге, Люцифер запорол одну из своих стремных уток. Он чувствует недовольство падшего кожей, вибрирующим воздухом, тяжелеющим по щелчку, сжимающему его в железные тески. И вдруг ему становится смешно.

-Че-как, Люцифер? – с напускной наглостью осматривает номер, абсолютно такой же, как его собственный, но только с этими чертовыми фигурками уток, расставленными по всем углам. Адам говорит с ним впервые с того самого момента своей смерти. И это настолько странно, волнующе. Больно. Что кажется нереальным.

Лениво, с интересом шарится по номеру, хватая каждую попавшуюся утку, демонстративно равнодушно рассматривая и бросая куда попало, пока взгляд не цепляется за бутылку алкоголя. Ему вообще плевать, что там внутри, он просто откручивает крышку и залпом выпивает почти половину.

И становится охуенно.

Краски ярче, углы мягче – все еще сидящий спиной к нему дьявол такой хрупкий и обманчиво беззащитный.

Плюхается на тахту напротив, с ходу закидывая ноги на столик рядом. Снова внимательно осматривает комнату, прекрасно осознавая, что весь фокус сейчас на оставшейся выпивке в бутылке и падшем, сидящем так непозволительно близко, что печет не только в горле — ебучей ртутью разлагает все тело изнутри.

— Какого хуя ты приперся сюда? – выпаливает вполовину по-детски обижено, зная, что Люцифер все поймет, даже если он нихуя больше не скажет. – Тебе мало было что я теперь в твоих… владениях. В твоем круге. Ты заявляешься сюда как власть имеющий. Думаешь смешать меня с грязью? Хуй там.

Ему бы заткнуться, но раздражение захлестывает, рвется наружу, а злость душит так сильно, что он снова тянется к бутылке, делая адский мир более смазанным и приятным. В замкнутом, душном пространстве номера присутствие истинного первородного греха ощущается как никогда сильно. А оторвать взгляд от этого в пол-оборота профиля, тонких точеных плеч – кажется, просто блять невозможно. Хочется избавится от этого наваждения, опомнится, помолиться, но даже сплюнуть сука нечем, в иссушенном алкоголем рту не найдется и капли влаги.

— Как еще ты хочешь унизить меня, чтобы потешить свое самолюбие? – вопросы сыплются сами собой, хотя он всего лишь рассчитывал отжать у подавленного ипохондрика бутылку спиртного. – Что я тебе сделал, Люцифер?

Вопрос самый гнилой, отравляющий срывается с губ непроизвольно. Адам вообще редко следит за языком, но сейчас огонь обиды и ярости вспыхивает в его теле с безумной скоростью, выворачивает наизнанку, обнажая все то злокачественное, что видеть никому не позволялось, тем более падшему. Ему нужно буквально несколько секунд, чтобы самообладание и природная наглость сгладили происходящее.

Отпихивает мыском ботинка очередную утку со стола — он вообще готов разъебать номер в хлам. Но даже это не даст гарантии, что Люцифер обратит на него внимание. Игнорировать первого — навык, который тот, похоже, оттачивал с начала времен.

Нет. Этот номер у тебя не пройдет Люцифер.

С него хватило однотипных редких встреч, когда Адам еще был игроком за противоположную команду. Не то чтобы он стремился к разговорам по душам с Люцифером, скорее наоборот — его забавляла любая возможность задеть падшего, унизить, показать свое превосходство. И хоть от напряжения, в котором проходили их встречи, закипала кровь, Люцифер не переходил черту, не давал ни одного значимого повода, чтобы Адам мог зацепиться, надавить на болезненную рану, разодрать ногтями до кровоточащих ошметков, наслаждаясь каждым своим разрушительным действием. А лучше — пальцами в самое сердце, сжать, увидеть хоть что-то в безразличных глазах.

Сука. Посмотри меня.

Скажи, что сожалеешь.

Люцифер никогда не ведется, не реагирует. Играет в дистанцию. Всегда уходит первым. Вежливый, улыбчивый, милый, но Адам знает, что это не так.

Кому ты ещё можешь показать свое настоящее?

Адам улыбается, как умеет это делать только он – обаятельно хищно, снисходительно и с той каплей ненавязчивого превосходства, которым обладают все ангелы, ничуть не удивленный тем, что иных комментариев к его тираде у падшего не нашлось. Его слова звучат даже не как предупреждение, как полная капитуляция в купе с нежеланием вступать в выяснение отношений. Как обычно – ничего нового. Все что Люцифер скажет, Адам знает итак. Все что может сказать первый, падшему так же известно. Однако, распаленное спиртным уязвленное эго, требует дожать, растоптать, разбить все к чертям или развеять прахом, чтобы ничего не осталось, но он только залпом допивает остатки алкоголя. Некоторые вещи так просто не выбросить из-под кожи; даже равнодушием или злостью; это глубже, чем в подкорке, это так глубокого, что ты рискуешь сдохнуть, пытаясь выковырять их из себя.

— Что это была за дрянь? – кивает на пустую бутылку, ставя ее на стол, и старается игнорировать не только озвученные на эмоциях собственные вопросы, но и невыразительные ответы, будучи мыслями сейчас «не здесь», Адам фокусируется только на присутствии Люцифера. — Похуй. Было невкусно.

Цинично, абсолютно не стесняясь изучает его, сейчас находящегося как никогда близко — всегда думал, что такими безукоризненно идеальными могут быть только девочки. При встречах в полутемных залах первый не особо стремился рассматривать владыку ада, его больше заботили попытки вывести того из вселенского равновесия. Адам откидывается на спинку и сверлит потолок взглядом, прекрасно понимая, что такой долгий фокус на Люцифере ни к чему хорошему не приведет.

— Когда ты направлял свою дочь на встречу со мной, мысли о ее безопасности тебя не посещали? Очень избирательные проявления отцовских чувств. Да, мы неплохо… подрались, но нарушать договор я бы не стал, и ты это знаешь, — видят небеса, он всеми силами старается переключится с тех тем, которых касаться сейчас им обоим не нужно. Особенно теперь, когда их не разделяют границы ада и рая, когда можно не придерживаться тех норм общения, что раньше обеспечивались статусами короля ада и командующего ангельским легионом. Если кто-то из них переступит черту, это как минимум грозит вылиться в обычный нихуя не элитный мордобой со всеми вытекающими и первому совершено поебать, что теперь его спину никто не прикрывает, а заместо ангельских крыльев за спиной темные адские перья.

— И долго ты собираешься за мной следить, Люцифер? Не помню такой увлеченности моей персоной, обычно ты максимально меня избегал. Соскучился?

Его несет. Как же охуенно это пойло дурманит мозг, делает тебя самым отбитым ублюдком, безумным, бессмертным, безнадежно одержимым. Мысли мчатся со скоростью гоночного болида, стирая и без того поношенную резину об разогретый асфальт вместе с остатками самообладания. Здесь нет тормозов, детка. И остатки рассудка рассыпаются в пыль от дикого желания сжать эти точеные скулы, ощутить их нежность, а потом грубо, до алых пятен на бледных щеках, оставить следы своих прикосновений.

Это какое стремное наваждение.

Неправильное. Аморальное.

Будто любуясь, смотрит на падшего не моргая, пьяно-нагло, по-новому изучая его черты и даже понемногу приходя в себя.

Видел бы ты себя сейчас моими глазами.

Упертость и смутная возможность трезво мыслить отрицают факт того, что все может закончиться вот так по щелчку, если Адам только захочет. Его пьяный мир не стабилен, и если он сейчас же с этим что-то не сделает, то окончательно потеряет контроль, а это сто крат унизительней того факта, что его выпиздили с небес.

— Я схожу у тебя в душ. – Фраза, которая должна быть вопросом, звучит как само собой разумеющееся утверждение. Адам уверен, что стоит ему выйти из номера, стоит только захлопнуть дверь, как этот мелкий любитель уток, если и не свалит из отеля, то уж точно начнет избегать его с удвоенной силой. Да и сам Адам скорее всего больше никогда не захочет повторять этот экспириенс. Накопившиеся вопросы требовали своих ответов, как и обида, злость, гнев подавляемые тысячелетиями требовали выхода. – В стенах этого унылого заведения нихуя не разжиться бухлом, а эта мелкая пизд… твоя дочь запрещает наливать мне в баре. Думаешь я пришел бы к тебе вот так от нехуй делать?

Пришел бы. Как бешенный разъяренный пес нашел бы в любом уголке ада.

Но все оказалось куда проще и легче. Как и научиться врать ему в лицо.

— Найти выпивку можно только у тебя, и почему бы нам не вспомнить прошлое раз все так удачно сложилось. Только скину с себя эти тряпки, а то не комильфо в таком виде рядом с великосветской особой.

Собственный вид его по факту ни разу не заботит, кому какая разница в чем ты обтираешь местные затхлые переулки, когда ты в сраном аду, но смыть с себя пьяное наваждение, сивушный запах спиртного, охладить неуместно разгоряченное тело и привести в порядок сумбурные мысли — сейчас Адаму это было жизненно необходимо.

— Щелкни пальцами и достань еще бухла, наколдуй или вызови прислугу, ты ведь понял, что я не уйду без ответов. И твои лживые отмазки в этот раз меня не устроят.

Демонстративно топает в ванную по привычке лишь прикрыв дверь – к черту. Одно из белоснежных полотенец с вездесущей уточкой летит под ноги, куда через мгновение отправляется одежда и белье. Осторожно залезает в ванную, выкручивая краны почти на всю, впервые за все время осознавая, как сильно устал, и дико саднит бок отсвечивая в придачу лиловым кровоподтеком. Задаваться вопросом, где он мог так уебаться смысла нет, память один хуй хранит гробовое молчание. Прохладная вода стекает по волосам, спине, к ногам, Адам упирается ладонью в стену, по собственным ощущениям пытаясь проследить ее бесконечно долгий путь к сливу, за шумом воды не слышит, но чувствует падшего так же четко, как если бы тот стоял рядом. Адам определенно проебал тот момент, когда любитель уток оттянул его внимание на себя, занял буквально все мысли, заполнил собой все свободное пространство. Выключив воду, он еще долго отфыркивается, стряхивая с волос крупные капли, втискивать себя в отвратно и неясно чем воняющую мантию не решается, ограничившись только штанами.

— В этой богадельне есть прачечная или типо того? – шлепает мокрыми босыми ногами прямо к дивану, ища взглядом спасительный алкоголь и не найдя оного вопросительно смотрит на Люцифера, — прекрасно понимаю твое нежелание видеть меня, но мне абсолютно поебать, ты не вытуришь меня отсюда и метлой, так что доставай заначку.

Прикасаться мокрой спиной к дивану мерзотно, но все лучше, чем натягивать на чистое тело грязную непонятно чем пропахнувшую ебучую темную мантию, так похожую на его ангельскую и так разительно от нее отличающуюся. Хотел бы он посмотреть в глаза этому обдолбанному дизайнеру, что корпел над его одеждой, однако разжиться новой возможности не было, поэтому хули ныть.

– Так вот оно твое царство, твоя альма-матер, на это ты променял Эдем и мою жизнь? Жизнь Евы. Даже жизнь этой шлюхи, твоей жены. Как она кстати?

Он уже и сам забыл, когда цинизм и грубость стали его неотъемлемой частью, его второй кожей, броней, которая скрывает его настоящего глубоко внутри, среди осколков разъебанной самооценки. Никогда не признается, как дорого ему обошлось то предательство. Не только Люцифер потерял все, но он хотя бы понимал почему с ним так поступили, за что так жестоко наказали, изгнав с небес в самую мерзкую зловонную яму под названием Ад, лишив света и веры не только в людей, но и в самого себя. И пока Люцифер топил себя в самобичевании, жалел себя до тошноты, она была рядом; поддерживала, помогала, вселяла в него надежду… была сверху. Адам оставался один. Да он был на небесах, но как же унизительно было существование, как долго и мучительно он переделывался себя под презрительными взглядами, насмешками и перешептываниями серафимов. Глушил боль, обиду, гнев и зависть. Никто не видел, насколько хреново ему было.

И он уж точно никогда не просил для себя такой судьбы, не просил этой ответственности быть первым, никто не показывал ему, как быть идеальным человеком достойным его рая. Как и потом, никто не наказывал его за проступки, не объяснял, не говорил, как делать нельзя — вечный ребенок, в безрезультатных попытках привлечь к себе внимание, а после падения Люцифера, истово желающий доказать, что он то уж точно никогда не совершит ничего столь ужасного. Но в итоге оказался отвергнутым, не дотянув до планки «хорошего сына», не заслужив возращения на небеса.

Помнит ли Люцифер ту наивность, доверчивость, любознательность и доброту в первом человеке, от которых теперь ни осталось и следа? Он сам уже не верит, что когда-то был таким. Все изменилось, когда Адам возглавил армию экзорцистов и за его спиной выросли крылья, а падший навсегда спрятал свои и отрекся от неба, от своих идей и стремлений. Да и от ада тоже, скинув все на Лилит. А та из какой-то дикой вредности, желания кому-то что-то доказать, решила сделать из преисподней вторые небеса только в мрачных тонах. Но как не старалась скрыть за красивым фасадом вонь разлагающихся душ, ни убеждала себя, что грешников можно изменить, сделать их существование лучше — в итоге сломалась.  Люцифер, без сомнения, был гораздо умнее своей супруги, хотя бы не растрачивал себя тысячелетиями в бесполезных попытках изменить саму суть грешников. Законы мироздания неизменны, первый сам в этом убедился.

Адам редко видел короля ада раздраженным или злым. Сломленным, истерзанным, уставшим – да, не считая того случая, когда он чуть не убил его в гневе. Первый старался не вспоминать тот инцидент, как и старательно избегал мысли о том, что Люцифер действительно мог его убить. И сложнее всего было признать… что он хотел это сделать? И сейчас он видит те же искорки ярости, не яркий, но отчетливый всполох дьявольского огня, пусть и всего на мгновение, однако Адам явно задел за живое – наконец-то блять его маска отчужденности начала трескаться.

— Я-то наивно полагал, что злость и раздражение тебе не знакомы, Люцифер. Растворись, иссохли в этом адском пекле, а все что осталось — это даже не рефлексия, а банальное желание забить вечность бесполезной хуйней типо этих уток. — Его голос мягче, такой дружелюбный, тягучий, и только близко знающие его ангелы знают, как сейчас Адам по-настоящему взбешен. Он может быть громким, вспыльчивым, гневным, но когда так остывает по щелчку, это нихуя не сулит ничего хорошего. — Ты создал тюрьму не только для себя, ты создал ее для меня, и не тебе говорить, как мне было там, когда ты пустил все по пизде.

Нужно всего пару секунд, чтобы обида жаром опалила все тело. Неужели он думал, что все это время Адаму было не ебись как весело в райских чертогах? Что он не задавался вопросами, не копался в себе, перестраивал, ломая до основания, чтобы больше никогда не чувствовать, как может быть невыносимо.

— Ты серьезно считаешь, что можешь так разговаривать со мной, сидя в своем отдельном загоне для проебавшихся? В более чем элитном загоне – целом, сука, подземном царстве. В своем холеном отеле, где твоя дочь пытается доказать тебе, своей матери, небесам, что грешники достойны искупления. Отгородился от всего… — резко подается вперед, опирается ладонью на стол, при этом аккуратно отодвигая бутылку алкоголя (она явно им еще пригодится). Двигается ближе. Еще ближе. Опирается на руку и нависает над столом, нарушая такие размытые границы личного дьявольского пространства. — Ты жалок.

А ведь все намного проще, ведь стоит просто заткнуться, отключиться и не думать. Сделать так, как привыкли они оба – отречься от всего, что неприятно, сделать вид, что все забылось, не трогает, не задевает, будто бы не болит. Это как смотреть картинки без звука, чертово скучное кино, в которое не хочется вникать, не искать ответов там, где их нет. Именно так проходили все их предыдущие встречи – дежурные фразы, стычки, тщетные попытки Адама расшатать эту лодку, ожидаемый флегматизм Люцифера в ответ.

Так какого дьявола изменилось сейчас? Почему воздух между ними чуть ли не искрит от напряжения и в жар бросает так, как будто весь огонь преисподней сейчас сконцентрирован между ним и падшим. Это что, наконец-то вырвавшееся наружу непреодолимое желание отомстить? Горечь обиды, разъедающая изнутри? Или ощущение Люцифера так недопустимо близко, непозволительно, развращено.

— Почему тебе так важно, чтобы я тебя ненавидел? – сейчас бы выпить, тем более что бутылка вот она – руку протяни и хоть пей прямо из горла, но Адам не двигается, не может разорвать этот зрительный контакт, и что еще хуже, не хочет. Сжимает пальцами скулы, касается подбородка (кожа Люцифера ледяная и болезненно бледная, словно от одного прикосновения останется след), полностью фокусирует его внимание на себе. Здесь и сейчас существует только Адам – гневный, требовательный, полный обиды и желчи первый человек, когда-то считавший Люцифера своим другом.

Он знает, что никаких ответов не получит, никакой правды, объяснений или сожалений. Люцифер лжец. И лицемер. Только врет не другим, а самому себе, живет в каких-то нелепых иллюзиях, предпочитая заниматься самообманом в купе с дешевым самокопанием третьесортного психолога. И уточками, конечно же. А ведь Адам сделал только за сегодня так много шагов, обнажил то, что что озвучивать между ними было не принято. Он как никто другой видел, насколько Люцифер не свободен. Вот только хули толку, когда этот злоебучий самообман возведен в абсолют. Все повторяется как тысячи раз «до».

Плевать.

Приподнимает подбородок, прежде чем прикоснуться к его губам в сухом поцелуе; с диким привкусом алкоголя и не свойственной Адаму терпеливой мягкостью, обостряя до максимума ощущение нереальности. То, что должно было в моменте выглядеть как саркастический жест в попытке вытащить Люцифера из привычной скорлупы, совсем ни к месту приобретает пошло-романтический оттенок. Желание проникнуть языком глубже в его рот и сбившееся дыхание напрочь лишают все его действия первоначального смысла. Он пугается неоднозначности собственного тела сильнее, чем совершенных действий, резко отстраняясь и пуская спонтанный план по пизде – теперь его внезапный поцелуй выглядит именно, блять, как поцелуй. А еще в душе не ебет что говорят в таких случаях, по ошарашенному лицу Люцифера ясно, что тот в этом деле не помощник.

Он возвращается на место и в молчании разливает алкоголь по стаканам, в попытке скрыть внутреннюю бурю.

— Мог бы и льда наколдовать, — нужно как-то объяснить, что это сейчас было, но в голове пусто, а ему внезапно становится похуй. Да поебать, если нужно – если захочет